Не знать бы мне, с какой сорвусь струны,
Земную жизнь пройдя за половину,
Не спутать роль с преданьем старины
И шопот музы с воплями эриний.

Быть иль не быть? Кто зеркало унес?
Мы сквозь него так быстро пробегаем,
Что сам собой решается вопрос,
И псы луну выкапывают с лаем.

Зачем в песке прокладываем брод,
Строгаем лодки, прячемся от ружей,
Когда везде достанет и собьет
Из главной башни главное оружье.

Где мы сейчас? Уже не различишь.
Куда наш парус призраки задули?
Ревела буря, гром, шумел камыш,
Рыдала мышь
И все деревья гнулись.

Теперь кругом великая стена,
И снег лежит в холодном нашем храме,
И тишина, ты слышишь, тишина
На много миль звенит под куполами.

Не может быть, ужели не во сне,
Свои мечты укоротив по пояс,
Мы утопили истину в вине,
Чтобы затем начать великий поиск.

Но нет, нигде нам не открылась дверь,
Хотя мы шли, сворачивая горы,
И чтоб от нас не скрылась наша цель,
Мы даже на ночь не снимали шоры.

Всегда к тебе, пленившая заря,
Кого твой луч не ослепил за нами,
Ударим в щит, и Дания моя
Пошлет данайцев с братскими дарами.

Века, века о ближнем, о любви,
Кресты на грудь и камни - на пророков,
Вот почему здесь храмы на крови,
И ни на чем другом стоять не могут.

Ну где Эдип? Здесь ждет его родня.
Пусть разгадает сфинксову загадку.
Тогда и мы воспрянем ото сна,
Возьмем бокал и пустимся вприсядку.

Но чем, скажи, Горацио, связать
Всю эту жизнь, которая случилась,
И я напрасно мучаю тетрадь,
Залив в себя дешевые чернила.

Неправда, нет, лишь музыка права,
За то, что ей одной служил упорно,
С таких глубин открыла мне слова,
Что наверху они мне рвали горло.

Оставь, оставь, Офелия, глоток,
Горит язык, выискивая слово.
Так далеко унес тебя поток,
Что мне его не вычерпать шеломом.

Все тонет в нем, и говор наших лир,
Твои мечты, и призраки, и вещи.
Я за тобой! На скандинавский мир
Одним безумьем больше или меньше.

Я вижу всех, кто выйдет эту роль
Сыграть всерьез, того еще не зная,
Что их судьбу и злую нашу боль
Одним безумьем я соединяю.

Вот гул затих. Я вышел на помост.
И мне в слезах внимают фарисеи.
И свет софитов бьет меня насквозь,
И от него в глазах еще темнее.

Да, я хотел сказать: "Остановись!",
Покуда сам не ощутил всей кожей,
Как дорога, как дорога нам жизнь,
Когда открыл, что истина дороже.

Что каждый шаг записан, как строка,
Где небеса свои расставят знаки.
Там высоко натянута струна,
И предо мной великий лист бумаги.

Глухая ночь течет за край листа.
Святые спят, пустыни внемлют Богу.
Над головой колеблется звезда,
И я один ступаю на дорогу.

1985

А. Гитович ***

Да, мы горожане. Мы сдохнем под грохот трамвая,
Но мы еще живы. Налей, старикашка, полней!
Мы пьем и смеемся, недобрые тайны скрывая, -
у каждого - тайна, и надо не думать о ней.

Есть время: пустеют ночные кино и театры.
Спят воры и нищие. Спят в сумасшедших домах.
И только в квартирах, где сходят с ума психиатры,
Горит еще свет - потому что им страшно впотьмах.

Уж эти-то знают про многие тайны на свете.
Когда до того беззащитен и слаб человек,
Что рушится все - и мужчины рыдают как дети.
Не бойся, такими ты их не увидишь вовек.

Они горожане. И если бывает им больно -
Ты днем не заметишь. Попробуй взгляни, оглянись:
Ведь это же дети, болельщики матчей футбольных,
Любители гонок, поклонники киноактрис.

Такие мы все - от салона и до жывопырки.
Ты с нами, дружок, мы в обиду тебя не дадим.
Бордели и тюрьмы, пивные, и церкви, и цирки -
Все создали мы, чтобы ты не остался один.

Ты с нами - так пей, чтоб наутро башка загудела.
Париж, как планета, летит по орбите вперед.
Когда мы одни - это наше семейное дело.
Других не касается. С нами оно и умрет.